Читать книгу «Усмешка тьмы» онлайн полностью📖 — Рэмси Кэмпбелл — MyBook.

2: Псевдонимы

А вот вам и вся моя жизнь – те факты, что явно пригодны для печати, и кое-что не столь пригодное в придачу: Саймон Ли Шевиц, родился 1 января 1977 года в Ланкашире. Ходил в начальную школу на Гримшоу-стрит (с 82-го по 88-й), затем – в старшую школу Уинкли (с 88-го по 95-й). Последствия: «отлично» по английской и мировой литературе, математике и испанскому, «хорошо» по физике, химии, обществознанию (про историю и географию не спрашивайте; сомневаюсь, что оценки по этим дисциплинам были бы выше, не влюбись я столь не вовремя в кинематограф и видеокассеты). Поступил в Ройал Холлоуэй[1] в Лондоне, проучился там с 95-го по 98-й. Бакалавр гуманитарных наук, особо отличился в исследованиях в области СМИ. Соавтор (на пару с Колином Верноном, но только тссс) университетского журнала о кино «Стоп-кадр», писал статьи и критические очерки. С 98-го по нулевые – кинорецензент в «Престон Газетт». Также писал статьи для «Сайт энд Саунд» и «Эмпайр». Ну а потом…

На электронную почту мне упала весточка от Колина Вернона: «Кинооборзение» будет самым дерзким журналом про кино. Его отец согласен спонсировать начинание. Колин поселит меня в своем доме в Финчли, и я буду жить там, пока не смогу позволить себе квартиру. Последние сомнения развеяны в ходе редакционного совещания, не говоря уже о выпивке с Натали. Хотя бы из-за того, что встретил ее, стоило в это ввязаться. Ну а теперь журнал обвиняют в клевете, назначен суд, но Колин сможет выступить только в следующем году. Активы журнала заморожены. Как и моя карьера, судя по всему. Ну да ладно, главное – чтобы мозги не замерзли.

2001–2002: штатный журналист «Кинооборзения». Я выделил эту строчку, стёр ее и уставился в никуда. Всякий раз, когда я буду упоминать, что обозревал фильмы, интервьюеры будут вспоминать, где именно они обо мне слышали. Мне что теперь – имя поменять? Я зашел в Интернет и стал искать генератор анаграмм. Нашелся какой-то сайт с дурацким названием «Ослослов». Забив свое имя в поле, я кликнул по клавише «Сгенерировать».

Столбик полученных анаграмм уполз вниз, далеко за пределы экрана. Но в предоставленном изобилии – ничего такого, что хоть отдаленно напоминает нормальное имя. Тем не менее некоторые результаты этой игры с буквами по-настоящему забавны. Например, Шмон Виселица или Маисей Шило. Прямо какие-то бандитские прозвища. Скопировав наиболее человеческий вариант (который все равно выглядит как женское имя и звучит как «ежемесячный плющ» – Айви Монсли, ну надо же!) в шапку моего резюме, я сохраняю изменения и выключаю компьютер. Под порывом ветра пластиковый стул стучится о столешницу выброшенного садового столика, и я представляю, как беру свое старое «я», сажаю туда, да там, во тьме, и оставляю. Если бы только у меня было время поискать сегодня вечером работу… Придется все перенести на завтрашнее утро.

Дыхание стынет, едва я выхожу за порог дома. Закрыв за собой дверь, достаю мобильник и набираю номер Натали. Паучище в рододендроне задумчиво перебирает сверкающие нитки своей ловчей сети. Я внимательно слежу за ним – до тех пор, пока ее голос не прорезается сквозь гудки:

– Алло?

– Айви Монсли на связи, – говорю я.

– Саймон? Саймон… – во второй раз мое имя из ее уст звучит как-то виновато. – Слушай, мне правда очень жаль. Мои родители… они нагрянули без спросу.

– Ну, ты же предупреждала, что они вернулись.

– Вот только не надо все время придираться к словам! – резко возражает она. А у меня и в мыслях не было к чему-то там придираться. – Я не про сам факт. Они позвонили мне на работу, я рассказала им про твое собеседование и про проблемы Марка с компьютером. Они не предупредили, что приедут к нам домой. Я и знать не знала, что так выйдет, пока они не появились у меня в дверях с шампанским и новым компом.

– Как мило с их стороны.

– Я не меньше твоего хотела, чтобы их уже не было к твоему возвращению.

– Пустяки, дело житейское. Скоро они услышат об Айви Монсли.

– Если это опять какая-то твоя шутка, я ее не догоняю.

– А я и не шучу. Я собираюсь взять псевдоним.

– Марк, погоди, я говорю с Саймоном. Так. Псевдоним. Ты хочешь написать книгу?

Такая идея мне в голову еще не приходила, хотя должна была бы.

– Что думаешь?

– Ну, знаешь, как говорится – у каждого из нас есть своя книга за душой.

Мне бы пришелся по душе чуть менее расплывчатый ответ. Оставляя озаренную светом монитора спальню позади, я иду к заправочной станции «Фрагойл», навстречу клаксонам, издевательски напоминающим о плачевном статусе Саймона Ли Шевица.

– Вообще, я просто хотел поставить тебя в известность о своих планах. До того как устроюсь, – говорю я ей.

– Удачи, Саймон. Я ведь могу еще называть тебя по старинке?

– Зови меня как хочешь, – отвечаю я, но голос перекрывают чертовы клаксоны нетерпеливых водил, стоящих в очереди на заправку, прямо-таки заливаются какими-то мотивчиками в три ноты, напоминающими музыкальные заставки из фильмов с Лорелом и Харди. – Люблю тебя, – добавляю напоследок, и мне хочется верить, что ответ Натали, предваривший гудки, не был всего лишь эхом моих собственных слов. Кладу телефон в карман и перехожу через дорогу.

Шарух угрюмо пялится на меня из-за кассы, когда я ступаю в его бензоколоночные владения, подсвеченные дерганым неоновым светом. Я позволяю себе маленькую роскошь: воображаю, что он даже не признал во мне рабочего – это означало бы, что я потихоньку превращаюсь из гусеницы в бабочку, в того самого Успешного Человека, каким хотел бы быть; но потом он слезает с табуретки, заправляет мятую белую рубашку в брюки и топает отпирать дверь.

– Ты опоздал, – приветствует он меня через дюймовую щелку между косяком и дверью.

Я бросаю взгляд на наручные часы. Двоеточие между циферками часов и минут весело подмигивает мне в ответ.

– Да на пару секунд же. Не спустишь такую чепуху, дружище?

– Нельзя тебе опаздывать. Работы много, – он грозит пальцем в сторону часов над стендом с сигаретами, втиснутым за узкий прилавок. – Ты медленный, – заявляет он, – и это плохо.

Я храню молчание, надеясь, что оно поспособствует сокращению сегодняшней проповеди, но он не отстает:

– Ты голодный? Ел вообще?

Я знаю этого типа слишком хорошо, чтобы не учуять подвох.

– Да так, перехватил, – отбрехиваюсь.

– Нельзя есть те сэндвичи, что просрочились. Воровство, – предупреждает он меня. – И вообще не выбрасывай их. Мистер Хан сам разберется с ними утром, если за них так никто и не заплатит.

– А, то есть это завтрак твоего папаши, да? Ну о’кей.

– Не надо издеваться. Твои остроты тут не оплачиваются, – говорит он и тычет жирным пальцем в сторону холодильного шкафа, забитого пластиковыми бутылками. – Что видишь?

– Что-то еще, что мне тут нельзя трогать?

– Там на полках пусто. А пустота не продается. Не платят люди за пустоту. Видишь пустую полку – поставь туда что положено.

А я знай себе молчу, и это его все-таки останавливает.

– Что ж, я ухожу, – говорит он и снимает свое пальто с крючка за дверью. – Все, что поставишь – запиши, мистер Хан потом проверит.

Придерживая у колен трепещущие на ветру полы, он уходит, и я затворяю за ним дверь. Его синий «мерс» выезжает с магазинной стоянки – по крыше скользят уродливые блики, и я остаюсь один, если не считать камеру видеонаблюдения, таращащуюся на здешние припасы. Если бы эта работа чего-то по-настоящему стоила, я бы относился к ней получше, но теперь, изучив установленный порядок, я прекрасно понял: все, что мне остается – валять дурака. Быть может, Айви Монсли взаправду стоит засесть за написание книги.

Из подсобки, освещенной лампочкой вдвое меньшей мощности, чем та, которую забрал домой мистер Хан, я приношу коробку пластиковых бутылок и отчетный лист. Как насчет «Продакт-плейсмента»? «Снятые на продажу», конечно, более броское название, но, подозреваю, вопрос о внедрении брендов в фильмы – это не достаточно прибыльная тема. Вспарываю ножом скотч. Может, тогда «Сцены смерти»? В кино их полно, фильмы живут ими, и я могу изучить, как их представление изменилось с самых ранних картин – реконструкций повешения – и то, как с ними работают различные актеры в разных жанрах. Или слишком уж мрачное направление я выбрал, непозитивно-непродаваемое? А что, если осветить тему популярного австралийского кинематографа? Или…

Пока я раздумываю и втискиваю две бутылки в пустующее пространство на полке, белый «вольво» въезжает на переднюю площадку. Я бреду к стойке, чтобы включить нужный насос, но когда лицо водителя показывается над краем распахнувшейся дверцы, замираю и сжимаю руки в кулаки. Тут же хочется брякнуться на пол, дабы не показываться ему на глаза: визита этого человека я страшился уже не один месяц.

3: Предложение

Покончив с бутылками и захлопнув стеклянную дверь холодильника, я расправляю плечи – смысла прятаться все равно уже нет. Водитель натыкается на меня взглядом – и забирается обратно в «вольво». Машина задом отъезжает от насосов, будто пытается покинуть мое поле зрения, удаляется за край бензоколоночного окна… И когда я уже почти уверен в том, что спасен, водитель решительно шагает к дверям из-за угла здания, от парковки.

Водитель этот – Кирк Питчек, мой бывший преподаватель-киновед.

Его румяное лицо кажется еще длиннее, чем у оставшегося в моей памяти образа – как будто косматая шевелюра и черная борода, закрывающая почти всю нижнюю часть лица, растянули его двумя магнитами. Он одет во все черное – водолазку, брюки, кожаную куртку, перчатки. Поняв, что дверь заперта, он прислоняется к стеклу.

– Саймон? – спрашивает он, и я скорее читаю свое имя по губам, чем слышу. – Можно к тебе?

Мистеру Хану, если тот вздумает проверить записи с камер видеонаблюдения, такая моя выходка не придется по душе, и я борюсь с искушением воспользоваться этим предлогом, чтоб не впустить Питчека сюда. Ветер треплет его волосы, и я могу представить, какой холод сейчас гуляет по его незащищенной шее. Проблема в том, что я не смогу не впустить его, каким бы нелепым ни получился наш дальнейший разговор. Я отпираю дверь, и он протягивает мне мягкую холодную ладонь:

– Извини, что отрываю от дел. Мне сказали, что тебя можно сыскать здесь.

Хм, здорово, тогда моя репутация пала еще ниже, чем мне думалось раньше.

– И кто же вам сказал?

– Джо – или Джоуи, не помню точно. – Он ждет, пока я закрою дверь, затем скрещивает руки и смотрит на меня. – Что ты здесь делаешь, Саймон?

– Давайте назовем это так – отдыхаю.

– С точки зрения актерской игры ты сейчас довольно убедителен, не спорю. Но ты хоть понимаешь, куда катишься? – Такой же дотошно, преподавательски настойчивый, как и всегда. Из-за этого его любили далеко не все. Из-за этого я его сейчас ненавижу. – Не знаю, говорил ли я тебе, но ты написал лучшую дипломную работу из всех, какие мне только доводилось оценивать.

– Ну спасибо, – отвечаю я. Плохо закрепленная в лотке бутылка заваливается и катается туда-сюда, будто напоминая мне о том, что неплохо бы и работой заняться. – Большое вам человеческое спасибо.

– До сих пор помню, какое мощное вступление. Я прочитал его некоторым моим коллегам – как раз тот пассаж, где ты говоришь, что старый добрый Полонски[2] – величайший кинорежиссер со времен Орсона Уэллса, и почти все решили, что речь идет о Романе Полански. Не могу вообразить себе более показательный случай утраты репутации.

– Может, именно это – показательная утрата – происходит сейчас со мной.

– Нет твоей вины в том, что твой журнал впутался в тяжбу, – взгляд Питчека падает на глянцевые ряды порнографических журналов на самой верхней полке. – Разве не лучше было бы тебе писать, а не торговать вот этим вот?

– Если у вас на уме есть хоть какой-нибудь редактор, которому можно меня порекомендовать, я был бы вам дьявольски признателен.

– Не уверен, что мне удастся убедить кого-нибудь взять тебя.

Я ставлю еще одну бутылку в холодильный шкаф, но даже повернувшись к нему спиной, не могу скрыть горечи:

– Ну тогда я лучше займусь тем делом, за которое мне хоть что-то платят.

– Могу я отнять у тебя буквально несколько минут?

Захлопнув шкаф, я внимательно-внимательно смотрю на Питчека.

– Забирайте хоть все.

– Вот, это уже больше похоже на моего старого ученика. – Он тянет себя за бороду, будто проверяя, не фальшивая ли она, потом говорит: – Слышал что-нибудь о завещании Тикелла? Чарльз Стэнли Тикелл, один из наших студентов межвоенного периода. Подлинный рыцарь искусства, законченный книжный червь – сдается мне, самым большим «ужасом войны» для него были разбомбленные библиотеки. От него университету теперь перейдет много денег. Вот только он четко оговорил их использование – мы должны издавать на них книги.

– Разве этим уже не занимаются?

– Занимаются, да не так, как ему нравится. Нужны книги об искусстве прошлого века. Разумеется, и про кино – в том числе. Меня спросили, может ли кто-нибудь из моих студентов заняться написанием такой книги, и ты, наверное, уже понял, чье имя я упомянул сразу же. Вот почему нет смысла водить тебя по редакторам. Если нам будет по плечу это дело – а я на все сто процентов уверен, что оно нам по плечу, – твое имя останется в анналах.

Мне – и такую ответственность? Слишком круто, чтобы быть правдой. Тут я отчетливо понимаю, что не имею права сейчас мешкать.

– Знаете, вообще я прикидывал кое-какие идейки для книг.

– Какие же?

– Ну… «Конец фильма». Про самые последние работы известных режиссеров того времени, ну и про то, что мы можем в целом узнать о кино, смотря их. «Умираю – хочу эту роль» – про постановку сцен смерти персонажей, понятное дело. «Мы в кадре» – про то, как кино вторгается в нашу повседневную жизнь столь активно, что мы иногда не видим границ между вымыслом и реальностью. Ну, или что-нибудь о ремейках и плагиате в кино. Можно назвать «Где-то мы это уже видели».

Далее пришлось импровизировать – ибо Кирк смотрит на меня слегка разочарованно. Ты можешь круче, говорит этот его взгляд.

– Может, про дубляж, – говорю я в некотором отчаянии. – Я могу брать интервью у актеров озвучки. А название… название будет «Они говорят за себя». О, а как насчет книги о фильмах, которые были запланированы, но так и не сняты? Вы знаете, что «Призрака оперы» студия «Хаммер» делала совместно с Гербертом Ломом – с прицелом на Кэри Гранта в главной роли? А Хичкок почти снял «Счастливчика Джима». Кто знает, сколько всего неснятого лежит по полкам – а то ведь, если покопаться, такое можно найти!..

– И лучший копатель, какого мы только можем себе позволить, – ты, Саймон, – говорит Кирк Питчек, поглаживая бороду. – Но сейчас нам желательнее получить быстрый результат. Думаю, тебе нужно опубликовать свою диссертацию.

Я уже открываю рот, чтобы начать громко восторгаться, но потом расчет берет верх.

– То есть мне за нее заплатят?

– Хорошо заплатят – если сможешь пересмотреть ее настолько, чтобы она выглядела как новая работа. Могу я предложить?..

– Конечно. Вы мой редактор.

– Если сможешь сделать ее интереснее – рули в этом направлении. Я не говорю, что твоя работа скучна в том виде, в каком она есть, но чем большую аудиторию мы сможем охватить, тем лучше. Углубись – там, где материала достаточно для углубления. Я бы с удовольствием почитал побольше о… как там звали того комика времен немого кино, вымаранного из всех архивов?

– Табби Теккерей. О нем почти ничего не известно.

– Именно. Ты здорово о нем написал – особенно об этой путанице с Роско Арбаклом[3]. На него ополчились только из-за того, что он был слишком уж похож на Толстячка, если я правильно помню. О нем должна быть как минимум отдельная глава.

– Не думаю, что смогу найти больше, чем уже найдено.

– Ты должен. Любые расходы на исследования – не вопрос, мистер Тикелл покроет их.